Что такое куртины у Пушкина в «Евгении Онегине»

Есть у Пушкина в «Евгении Онегине» слова, которые сегодня читаешь и вроде бы понимаешь по отдельности, а вместе получается какая-то загадка. Или наоборот: общая фраза вполне понятна из контекста, но некоторые слова в ней остаются для нас «тёмными».

Например, в третьей главе «Евгения Онегина»:

В окно увидела Татьяна

Поутру побелевший двор,

Куртины, кровли и забор,

На стеклах легкие узоры…

С кровлей и забором всё более-менее понятно. А вот куртины здесь что такое?

Занавески? Клумбы? Что-то ещё? Разбирает «Дотошный литературовед».

Николай Кузьмин. Пушкин. 1959

«Куртины» у Пушкина

В этом месте «Евгения Онегина» куртины – это отдельные участки сада или парка, засаженные деревьями и кустарниками.

Поэтому Татьяна утром видит из окна усадебный пейзаж, только теперь всё покрыто снегом: двор, садовые куртины, крыши, забор – и морозные узоры на стекле.

Сейчас слово в таком значении почти не встречается в обычной речи, поэтому пушкинская строка может немного сбивать с толку.

Откуда взялось это слово

У слова «куртина» вообще довольно интересная история. Оно пришло в русский язык из европейских языков и первоначально было связано со значением «занавес, ограждение». Отсюда со временем появились разные специальные значения.

В садоводстве куртиной стали называть отдельный участок, засаженный деревьями или кустарниками. В военном деле слово тоже закрепилось – куртиной называли часть крепостного сооружения.

Так что пушкинская «куртина» – это вполне обычное для его времени обозначение части садового или паркового пространства.

Почему у Пушкина именно «куртины»?

Пушкин мог бы написать проще: Татьяна увидела зимний сад. Но тогда картинка получилась бы слишком привычной, почти незаметной.

А здесь:

Куртины, кровли и забор,

Одно непривычное слово сразу заставляет остановиться. Что за куртины? Где они? Как выглядят?

И мы начинаем смотреть на пейзаж внимательнее. Замечаем садовые участки, потом крыши, забор, морозные узоры на стекле. Обычная зимняя картина вдруг становится немного незнакомой.

Позже литературовед Виктор Шкловский назовёт такой приём остранением – когда привычную вещь показывают так, чтобы мы перестали воспринимать её автоматически и увидели заново.

Пушкин, конечно, не мог знать этого термина. Но эффект здесь примерно такой: одно старое, непривычное слово заставляет нас посмотреть на знакомый зимний пейзаж свежими глазами.